Порой так хочется, возможно, всем, зная какую-то историю или будучи ее участником, или, на худой конец, активным свидетелем – побывать и на другой стороне баррикад, посмотреть оттуда на эту сторону, и может, нет, это, конечно же, невозможно, но так хочется – забраться в чужую голову, полную чужих мыслей – и узнать – что там думают на самом –то деле, а не так, как это расшифровывается декодерами здесь, на вашей стороне.
Жизнь редко подкидывает такие подарки. Мне вот – подкинула.


Эта история про рок, роковых женщин и роковых мужчин, про случайности и предопределенности.

Так вот. (Я начинаю так не потому что не знаю как начать, а лишь потому, что мне хочется, чтобы казалось, словно мы сидим с вами большой и приятной компанией, и я начинаю рассказ).
Так вот. Я знаю, что это такое – быть роковой женщиной. Хоть я и блондинка. Вы же ведь заметили, что большинство роковых женщин – брюнетки, яркие, худые, с запоминающимися всем ключицами и носом. Ну а я совсем наоборот – округлая такая блондинка, без всяких особых ключиц и носа. И тем не менее это мне не помешало и не мешает быть и даже оставаться роковой женщиной для нескольких мужчин.
Впрочем, история эта вообще не про меня, а про других , и я здесь тот самый активный свидетель, по совместительству являющийся автором. А про себя я ввернула для того, чтобы , во-первых, пояснить, что и я не такая простая душа, ничего не знающая про рок, любовь и обстоятельства, а во-вторых, чтобы порой вворачивать что-то и из своего рокового опыта, в виде лирических отступлений, да и вообще – чтобы держать всю эту историю под своим авторским контролем.
То есть я собираюсь незримо присутствовать в тексте. Причем единой в трех лицах – отстраненного всезнающего автора, персонажа (подруги главной героини) и себя самой, слегка облагороженной собственным писательским произволом и женским извинительным кокетством.


Она уже не первую ночь вот так сидит на темной кухне, чистой темной своей кухне окнами во двор, курит свои вечные ментоловые сигареты и плачет. Все, кто курит, знают, как это сложно – курить и плакать, и вот каждую ночь она глотает свои ментоловые слезы, мятный дым и холодный весенний воздух из открытого окна.
И почти каждую ночь входит на кухню муж, смотрит на нее, плачущую в темноте у открытого окна и говорит, ну что, что опять? Чем ты опять недовольна, Ильза? Пойдем спать, я не могу заснуть без тебя, ты же знаешь.
- Я сейчас, сейчас, - говорит она своим детским голосом, не поворачиваясь к нему (ее по телефону принимают за ее младшую десятилетнюю дочь). У нее детский голос, не смотря на множество выкуренных ментоловых сигарет, у нее муж-банкир и двое дочерей.
Муж-банкир топчется в кухне, боясь включить свет, переминается с ноги на ногу и зовет ее в спальню, ведь в спальне она не может курить в окно и, возможно, даже плакать не сможет. Ильза тушит сигарету, кладет в рот ментоловую конфетку и идет обреченно за своим высоким и красивым мужем.

- Ты знаешь, - говорит она мне несколькими месяцами позже, - знаешь, когда я заплакала в первый раз? Не поверишь.
- Я ехала из салона красоты по Большому проспекту, такая умиротворенная после процедур, натюнингованная, холеная и благополучная. На светофоре я остановилась и довольно долго стояла, ты же знаешь, какие там случаются пробки, и вот рядом со мною, на остановке, сидит маргинальная баба, вся синяя и без пары передних зубов, и вот два таких же страшных алкаша, один с косматой бородищей , а второй такой пенек в лохматой шапке – и они из-за нее дерутся. Она хохочет своим беззубым ртом, а они друг другу бьют морду, словно это принцесса Грёза, из-за нее, и столько страсти вот в этом всем, и в их нелепой и жалкой драке, и в ее торжествующем женском смехе, что я заревела. Я сижу за рулем подаренной мужем машины, в норковой шубе, благополучная, только что вылизанная персоналом салона, с мужем – председателем правления нехилого банка, с двумя дочками, умницами и красавицами, благополучная такая. И реву. Потому что вот из-за этой вонючей бомжихи дерутся, а из-за меня – нет.
И она опять плачет, глотая ментоловый дым, Ильза, ухоженная женщина со светлыми глазами, похожая на Магду Геббельс (если бы только Магде Геббельс пришла фантазия одеться в смешную юбку с кармашками и рыжие ботинки), с детским голосом, отводит глаза. И я понимаю ее, я прекрасно ее понимаю, хотя у меня и не было никогда заботливого мужа –банкира .
- Мы давно уже не зовем друг друга по именам, представляешь, - продолжает она, высморкавшись в салфетку, в желтую салфетку из подставки на столике кафе, где мы пьем шестую чашку кофе. – Только папа и мама. Понимаешь, мы – родители. Я – мама, он – папа. И все. Никаких чувств… - и ее глаза цвета балтийского неба снова наполняются слезами. Она берет очередную салфетку – их уже несколько лежит в ряд, словно скомканные желтые хризантемы, по числу слезных приступов – и плачет в нее.
Я молчу. Что я могу сказать? Что ее муж – редкий экземпляр? Который ее любит, ее и дочерей, который покорно ест на ужин отварные овощи из пакетиков или пельмени, если она весь день провалялась с очередной книжкой? Что он не изменяет ей и потакает во всем? Незачем это говорить, она это знает лучше меня.
Это ведь ее жизнь, не моя.
Моя – это на удивление тихий и спокойный роман, в котором мне хорошо как в лечебной теплой ванне. Я радуюсь установившемуся наконец-то (после драм и бурь ) покою и стабильной, почти скучной жизни. Тому самому, от чего она плачет. Она, мятежная, хочет бури и страстей. Я же даже боюсь благодарить вселенную за то, что мои бури улеглись и жизнь моя полна какого-то прямо-таки буржуазного покоя и равновесия (я и тогда знала, что любое равновесие зыбко, но порадоваться-то я ему могла).


Когда муж купил ей компьютер и провел безлимитный Интернет, она на время успокоилась. Ну так казалось мужу. Перестала плакать по ночам на кухне, курить в окно. Правда, теперь она курила, глядя в монитор, но Карим (так звали ее мужа – Карим Султанов) ,он тогда еще не осознал, что кабель вполз в их дом подколодной змеей. Потом он спохватился, но было поздно. Как оказалось.
Ильза ушла в сеть и нашла там свою любовь. (Очень банально, правда, но я бы сама такого сочинять не стала, я просто пересказываю историю).
Я была свидетельницей их знакомства, потому что это происходило буквально на моих глазах- мы трепались в одном чате (мне говорят, что они, чаты, до сих пор существуют, но я что-то давно их не видела), посвященном искусству и культуре. Вернее, чат должен был быть этому посвящен, но говорили там, конечно же, обо всем на свете.
Он был одним из старожилов этого места, всегда язвительный и едкий, временами остроумный, всегда насмешливый. Ильза попала под его обаяние сразу.
А в сентябре неожиданно засобиралась в Европу - одна, без мужа и детей.
Муж (он всегда брал на себя все технические и организационные вопросы) – забронировал в турагентстве, где был постоянным клиентом, отели и авиабилеты – Дюссельдорф, Кельн, Нюрнберг…
- Я хочу в кои-то веки отдохнуть не на море, и одна, понимаешь, одна, - говорила мужу Ильза.
- Ну как хочешь, - смиренно соглашался муж. – Как хочешь Отдохни, конечно.

- А ты случайно не к Вадиму едешь? – спросила я ее с подозрением.
Вадим, этот насмешливый демон из чата жил в Дюссельдорфе.
- Посмотрим, - сказала она. – Встретимся, конечно, а там посмотрим.

Она улетела, и вечером я получила от нее эсэмэску – «Он такой классный, Анна! Он просто классный! Я счастлива!»
Она вернулась через десять ней. В аэропорту ее ждал муж.
Он уже все знал.
Ему позвонили на следующий вечер из агентства – супруга в забронированный отель не заехала – у нее изменились планы? Что делать с бронью? Все равно не снимать? К сожалению, деньги все равно пропадут…Ах, не страшно? Хорошо, хорошо.
Муж поднял на ноги службу охраны банка. Через день отставной гэбешник, смущаясь смотреть в глаза шефу, выложил досье на стол. Вадим Щмиц, гражданин Германии, тридцати семи лет, безработный, программист, этнический немец их России (отец – директор крупного завода в Оренбурге), проживает в Дюссельдорфе по адресу …
- Карим Кайсарович, я прошу прощения…
- Да. – с каменным лицом произнес Карим, листая папку с собранной информацией.
- Ну…Вы уверены. Что это не шпионаж?
- Что?- Карим удивленно посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу подчиненного.
- Ну…Неловко говорить. Это дело семейное… Но вдруг – все может быть – вдруг это шпионаж ? Этот русский айтишник…Наши немецкие партнеры…
- Нет, Николай, это не шпионаж. Хотя… Знаешь, ты держи это пока под контролем.
- Я понимаю.
- Ну вот и молодец.

Когда она вышла после паспортного контроля Пулково, еле катя чемодан (одно колесико отлетело, и чемодан скреб по полу) в зал прилета, то сразу увидела мужа.
- Ты сволочь, - сказал он ей тихо.
И она опустила голову.
Десятидневная сказка закончилась.
В машине они молчали. Он встретил ее на служебной банковской машине, и всю короткую дорогу до дома она видела его затылок. Знакомый затылок с двумя макушками.
Она не стала отпираться.
- Да, - сказала она, склонив голову. – Я была у него.
Он был готов к долгому разговору, представлял, как она будет лгать, а он припрет ее этими фактами, припечатает. А она просто сказала .
- Да, я была у него, я его люблю. Делай что хочешь.
И ему сразу стало страшно.
- Ильза, ты с ума сошла!
- Сошла, отпусти меня, я устала, - ей хотелось остаться одной, уйти от настойчивых глаз мужа, прочитать сообщение – она слышала сигнал телефона еще в машине,а губы ее до сих пор помнили поцелуй в Дюссельдорфском аэропорту.
Но он не отпустил, и тяжелый для обоих разговор продолжался весь день. Уже водитель привез дочек из школы, а они все говорили, говорили…
- Да он же просто использует тебя!- кричал Карим. – Использует! Он же нищий, безработный! Он же знает, что у тебя состоятельный муж, я слышал про этих альфонсов из Интернета – они вот так и ловят там скучающих дамочек типа тебя, а потом разводят на деньги!
- Прекрати, Карим, ну что ты все переводишь на деньги!
- Ну а что, что еще могло его привлечь в тебе!
- Значит, ты считаешь, что в меня нельзя влюбиться? – рыдала Ильза.
- Нет, но ты же старше его, у тебя семья и дети, я тебя понимаю, но он, он-то! Знаю я таких – он же живет на пособие, и баб у него была куча, а ты ведь согласись, не юная газель, ты взрослая женщина, и…Ильза, ну не плачь, ну пожалуйста, не плачь, я не то хотел сказать, Ну просто я-то тебя люблю, любую, ты моя жена, ты мать моих детей, а ему что – поразвлекаться с тобой – и все, ну Ильза, ну ты же умница, ну сама подумай!

- Я вообще могу его уничтожить! – кричал он через час. – Вот просто сделаю сейчас несколько звонков – и все, нет твоего драгоценного Вадика!
- Карим, перестань, это смешно.
- Тебе смешно? А мне нет. Я его …в пыль, в пыль, - кричал он, набирая номер, а Ильза выхватывала телефон у него из рук.
- Да его к утру не будет! К утру!
- Я тебя ненавижу!
- А я его …посажу. Будет сидеть в прекрасной немецкой тюрьме за попытку коммерческого шпионажа!

Вечером, после криков и слез они сидели на кухне, и он говорил:
- Ильза, любимая, я все прощу, давай все забудем, я был неправ, я понимаю, ты устала, ты хочешь чего-то нового, чувств…Ну дай мне шанс. Давай забудем это все, ну хочешь – мы уедем вместе – только вдвоем – ты и я – куда хочешь, вместе, без детей, и у нас все наладится, Ильза.
Она качала головой, она ничего не хотела. Непрочитанные смс не давали ей сосредоточиться на этом разговоре, но ее телефон был у мужа, и это тоже было пыткой.
- Ну хочешь, ну пусть, пусть он будет, ладно, я согласен, пусть он будет твоим любовником, я уверен, что это скоро пройдет, это какое-то дурное умопомрачение, затмение, Ильза, ты слышишь меня? Пусть так, но обещай, что дашь мне шанс, не покидай меня!
Он попробовал ее обнять, и она дернулась от его прикосновений как от удара.
- Делай что хочешь, - говорила она, - мне все равно, все равно, Карим, дай мне телефон.
И он сдался, швырнул ей телефон, и когда увидел, с каким счастливым лицом она читает сообщения, которые все приходили и приходили во время их долгого разговора, он заплакал.

Мы встретились с ней через пару дней. На лице ее цвела слепая растерянная улыбка, и подстрижена она была как-то по-новому.
- Ну что?
- Ну…Она помолчала и подняла на меня совершенно счастливые глаза, - он классный мужик…
Я молчала, разглядывая ее лицо.
- Я его люблю, выдохнула она, и с ее зажженной сигареты упал столбик пепла.
- А он?
- Не знаю, ничего не знаю…Он говорит, что тоже.
- А Карим? – я уже знала, что муж в курсе, она кратко пересказала свой тяжелый с ним разговор.
Она поморщилась и по-детски добавила:
- Он говорит, что тоже. Любит. Просит не делать резких движений, не рушить семью, дом, говорит, что будет ждать, что все простит, - она перечисляла пункты скучным голосом, и внезапно прервала себя:
- Анна, я не знаю, что делать, я просто хочу к нему, это мой мужчина, я с ним другая – юная и счастливая.
Она правда помолодела – скулы заострились, глаза под высокими тонкими бровями стали совсем большими, она выглядела почти как девчонка с остриженным на макушке ежиком легких светлых волос.
Все три часа, что мы с ней провели вместе, она пересказывала полторы своих счастливых недели, почти по минутам, отвлекаясь постоянно на телефон – сообщения из Дюссельдорфа шли потоком.
- Тебе привет от Вадика, - сказала она.
- Ему тоже.
Про семью и детей я и спрашивать не стала.

Она засобиралась в Дюссельдорф снова. Карим сказал – лети, я вижу, что ты не в себе. Но обещай мне, что ты оставишь мне шанс. Нам шанс.
Она кивала, она готова была согласиться с чем угодно, лишь бы снова туда, обратно, а сама неприязненно смотрела на то, как он жует отбивную. Ее мутило от того, как он ест, как он пьет, как он пахнет. Его голос долетал до нее не совсем отчетливо, словно судьба била со всей силы в большой медный гонг, этот звук сопровождал ее все последние дни, это был звук ее сердца, вот что это было.
Она улетела через две недели, торопясь успеть к его дню рождения, и слала оттуда счастливые сообщения. Они путешествовали, поехали в Амстердам, заезжали в немецкие города, ночевали в маленьких отелях и у его друзей, а однажды остановились в каком-то старинном домике, - «и ты представляешь, мы проснулись, а в низкие огромные окна заглядывают лошадиные морды!» . Восторг.

Она вернулась, и в этот раз возвращение было еще ужаснее. Муж то злился, то брал себя в руки и старался оживить их чувства. Он правда старался. Как мог. Подарил ей дорогое бриллиантовое кольцо ( жуть какой булыжник, - сказала она, демонстрируя мне подарок, - но пусть будет на черный день), отвозя утром в элитную гимназию дочек она увидела огромный плакат с текстом – «Ильза, дорогая, люблю тебя и только тебя. Карим». Он пытался заявить свои супружеские и мужские права. Ильза стиснула зубы и честно пыталась стерпеть. Но когда его рука, восемнадцать лет подряд ласкавшая ее, дотронулась до ее груди, она разрыдалась и убежала в ванную. Ничего не помогло – ни сухое красное вино, ни свечи, ни отправленные из дома дети.

У нее закончилась годовая шенгенская мультивиза, и ей пришлось самой собирать документы и стоять очередь в консульство. Раньше всеми скучными организационными вопросами занимался муж. Она подала документы на визу и в ожидании ходила по городу как больная.
Она шарахалась от старых знакомых.Они были из той, прошлой жизни, в которой Ильза была допропорядочной матерью семейства, супругой уважаемого человека, имеющего на каждый день месяца белоснежную рубашку и костюм – все это, постиранное, накрахмаленное и идеально поглаженное Ильза подавала ежеутрене мужу, подбирала ему галстук и целовала в дверях.
Она сторонилась старых друзей из своей прошлой жизни, для которых Ильза была скучающей домохозяйкой, женой заботливого мужа, матерью двух девочек, госпожой банкиршей.
Она обзавелась новыми приятелями, выловленными там же, в сети, ходила в забавных ботинках, смешных ярких куртках, сидела с ними в маленьких демократичных кафешках и клубах.
В октябре, в годовщину свадьбы, она вернулась со встречи со мной. Дома ее ждала роскошная корзина цветов.
- А я , представляешь, смотрела на эту дорогую корзину и плакала, вспоминая единственную засохшую розу, которую забыла на столе в Дюссельдорфе пять дней назад, - говорила она мне потом, усмехаясь сама над этой горькой романтикой.

- Ничего у нас не выйдет, Карим, - сказала она мужу.
Он забрал дочерей и уехал в съемную квартиру. Апартаменты в новом доме были еще не готовы – рабочие занимались отделкой.
- Я все равно буду тебя ждать, - сказал он ей. – Этот новый дом – твой. Там для тебя готовится комната. Как ты и хотела.
Какой дом? Какая комната?

Ильза ходила по разоренному гнезду, где столько лет они жили счастливой семьей, то и дело натыкаясь на вещи мужа и дочерей. Плакала. И курила. И снова плакала.
Но вся ее жизнь теперь была сосредоточена в бывшей детской, где стоял компьютер, и где она теперь просиживала сутками. Там был Он.

Теперь мир поделился для нее на две части. Желанная обетованная федеральная земля Северный Рейн-Вестфалия. И унылый родной Петербург, город тоски и ожидания.
Родственники стыдили ее и просили одуматься. Они ничего не понимали. Что могут понять люди про влюбленную женщину? Ничего. Кроме того, что она губит себя.
Перед новым годом водитель мужа привез ей на подпись брачный контракт. Она подписала не читая.
После нового года от мужа пришла эсэмэска: «Поздравляю. Ты теперь свободна».
Звонить и благодарить она не стала – Карим с девочками улетели в Альпы, им не до нее. А она, вернувшись после новогоднего праздника с Вадиком, была слишком несчастна от очередной разлуки.
- Все-таки он хороший, Карим, - печально сказала она, когда мы сидели на ее кухне. – Оставил мне эту квартиру, Sharan… И даже денег отсыпал. Почти полмиллиона.
- Не жалеешь?
- Нет. – сказала она. – Нет не жалею.
- А дочки? – это была болезненная тема, я старалась ее почти не затрагивать.
- Дочки…Я думаю, они вырастут и поймут.